кроссовер — место, где каждый может реализовать свои самые смелые идеи. мечтали побывать на приёме у доктора лектера? прогуляться по садам хайгардена? войс открывает свои гостеприимные двери перед всеми желающими — мы счастливы, что ваш выбор пал на нас! надеемся, что не разочаруем вас в дальнейшем; желаем приятно провести время.
Зефир, помощь ролевым

Нет времени думать, когда счёт идёт на секунды, все дело остаётся в твоей сути. В мышечной деятельности. В рефлексах. Кто-то, как малыши енотов, закрывает глаза лапками при виде опасности. Кто-то стоит столбом и хлопает глазами. Робин же, без каких-то мыслей, недолго размышляя хватает кинжал тёмного из рук Эммы. (с) Robin Hood, I'm bigger than my body, I'm meaner than my demons.

Совершенно сумасшедшая теория о параллельных мирах прочно врезается в голову, но пока нет никаких доказательств лучше не строить преждевременные выводы. Как всегда, Ди забывает об этом "лучше не". (с) Dеlsin Rоwe, what's wrong with a little destruction?

Она нашла дневники у себя спустя несколько месяцев, в старом пиратском сундуке под огромной грудой золота. Марселина смутно помнила, какого черта запихала их так далеко, да еще и в такое странное место. Но собственные странности её всегда волновали меньше всего. (с) Marceline Abadeer, Who can you trust?

Шиноби не в коем случае не должен показывать свои эмоции, но тогда никто не будет знать какой ты человек. Появятся подозрения, каждый будет наблюдать за другим, считая, что тот шиноби задумал что-то плохое. Отсюда и появляется ненависть, но не только. Есть еще много способов. (с) Naruto Uzumaki, Странный враг, которого очень трудно победить

Она старалась быть сильной, как всегда, ни за что не показывать своего страха, но наполненные ужасом перед неизвестностью глаза, кажется, выдавали ее с потрохами. Regina Mills, I'm bigger than my body, I'm meaner than my demons.

Где-то совсем рядом пролетает что-то острое и металлическое, и Инверс со злостью отправляет в том же направлении целый рой огненных стрел. Нет чтоб дать нормально поговорить людям! (с) Lina Inverse, Два солнца

Захват Сердца Феи может и подождать, в конце концов, спригганы все еще там, а Хвост Феи еще довольно далеко от армии под предводительством Императора. (с) Zeref, Странный враг, которого очень трудно победить

НУЖНЫЕ
АКТИВИСТЫ

a million voices

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » a million voices » S.T.A.Y. » one step back two steps forward


one step back two steps forward

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

http://savepic.su/6240576m.gif http://savepic.su/6248768m.gif

Ω/one step back two steps forward/

Ω/Лос-Анджелес, апрель 2014/

Ω/Josh Washington, Samantha Connor/

Ω/ Прошло четыре месяца после исчезновения близняшек. Им обоим не хватает Ханны и Бет, но это не повод ставить крест на собственных жизнях. Впрочем, может у Саманты получится вдохнуть немного жизни в разбитого Джошуа? Если невозможно справиться в одиночку, то почему бы не принять помощь друга...

Отредактировано Samantha Connor (2015-10-27 01:29:31)

+1

2

«Нельзя».
Слово – табу, слово – замершая над головой холодная сталь гильотины, занесённый топор палача. В его жизни с недавних пор, так много «нельзя», что он сбивается со счёту, пытаясь запомнить и мысленно рассредоточить все первопричины. Память изо дня в день становится хуже, галлюцинации – чаще, бодрость духа – почти исчезает. Когда Джошу говорят: «нельзя», он чувствует себя нашкодившей собакой, нарвавшейся на праведный хозяйский гнев. Прячет глаза, понуро кивает, признавая свои ошибку. Все ошибки до единой. Потому что он знает, что самой главной, самой непоправимой и разрастающейся в его душе подобно раковой опухоли будет та, по которой в его жизни появилось проклятое слово «нельзя». По которой больше нет Бет и Ханны. Они всё ещё улыбаются с семейных фото, развешенных в зале, но их больше нет. Встречаясь взглядом с мёртвыми сёстрами, Джош чувствует себя предателем почище Иуды. Он взвалил себе на плечи неподъёмную ношу, и его позвоночник исходит разломами, как хрупкий январский лёд. Он почти чувствует, как его клонит к земле, а весь остальной скелет ссыпается под тяжестью мышечной массы. Обычно после таких припадков родители находят его без сознания, а потом подолгу отпаивают горячим чаем, приговаривая клятое «нельзя».
«Нельзя», - холодная рука матери ложится на лоб, обжигая разгорячённую кожу, - «нельзя тебе так убиваться».
Джош всё понимает. Конечно. Он смиренно выдавливает из себя понимающую улыбку и отворачивается к стенке, делая вид, что уснул. И лишь дождавшись, когда родители оставят его одного, позволяет всей точащей душу боли выйти наружу. Так он проводит свои дни одиночества – свернувшись на кровати, придавленный горем, глотающий слёзы. «Так нельзя», - говорит доктор Хилл, продолжая допрос о том, от чего у его пациента такой заплаканный вид. – «Нельзя вечно жить прошлым». Джош уважает своего терапевта, но он его ненавидит за то, что врач не способен оказать ему помощь. Через пару сеансов Джош выучивается прятать себя под усталой подавленностью и, в редкие моменты, - благодарной улыбкой, в которой нет фальши лишь от того, что старший ребёнок Вашинтонов превосходный артист. Доктор Хилл чувствует себя сбитым с толку, не понимая, что в его практике дало сбой, а Джош уходит из кабинета так тихо, как ходят по старым домам его прошлые жители-призраки. После его ухода психиатру становится как-то жутко и по-особенному холодно при круглогодичной тридцатиградусной жаре в Калифорнии. Но он во всём винит неисправный кондиционер, пытаясь хотя бы в себе сохранить остатки того здравомыслия, к которому он пытается призвать на сеансах своих пациентов.
«Нельзя».
Запрет набатом гудит в его голове. Он разрезает его жизнь на «до» и «после». Он нагоняет ему ночные кошмары. Он заставляет его родителей переживать, а друзей теряться в нерешительности, потому что они ещё слишком юны, чтобы понять, что ему действительно нужно помочь. Где-то в перерывах между мучительными снами и не менее тяжкими пробуждениями идут чьи-то жизни. Чьи-то навечно повязанные с его горем судьбы параллельно развиваются почти рядом с ним, и Джош спрашивает всё ли в порядке первее, чем кто-то из друзей задаст ему этот вопрос.
«Нельзя».
В какой-то момент Джошу начинает казаться, что на многих привычных предметах в его жизни наложен красный крест отсутствия взаимодействия. Как в сраной компьютерной игре. Это осознание его веселит, и он смеётся впервые за долгое время над своим крошечным больным открытием. Мистер и миссис Вашингтон – мама и папа – пара обречённых на неподавляемое горе жертв замечают перемены в его поведении и ошибочно начинают считать, что ему легче. Джошу не легче. Он просто понял, что ему нужно делать, чтобы хоть как-то уйти от этого мира. Играть в здорового человека. Абстрагироваться и играть свою роль. Где-то через месяц Джош перестаёт принимать антидепрессанты, уперевшись в заблуждение о том, что он со всем справится сам. «Нельзя так», - из-за одёрнутой жарким ветром занавески звучит голос Бет, и Джош вздрагивает каждый раз, когда она ему начинает мерещиться. – «Прими, пожалуйста, своё лекарство».  Её просьбы всегда совпадают с моментами, когда мать заходит в комнату, чтобы проведать сына, и, застав того за глотанием чудо-пилюль, улыбается. Это придаёт ей уверенности в том, что Джош справится. Создаёт иллюзию безопасности. И единственный оставшийся в живых ребёнок начинает подумывать о том, что кто-то приглядывает за ним оттуда, с небес. Однажды Бет замолкает, но и у миссис Вашингтон пропадает нужда проверять Джоша на покладистость и следование предписаниям доктора. Так проходит ещё один месяц.
И ещё один следом за ним.
А Джош всё так же засыпает, обессиливший после истерики, убаюканный призрачными голосами сестёр. Сквозь сон он чувствует, как они обнимают его с обеих сторон, и замученный собственным сонмом демонов хватается за иллюзорность происходящего, чтобы очнуться поутру в одиночестве с осознанием того, что Ханна и Бет ему всего лишь приснились. Доктор больше не задаёт глупых на взгляд Джоша вопросов, и Джош благодарен ему за то, что позволил ему себя одурачить. «Джошуа идёт на поправку», - подслушивает разговор он разговор отца с доктором Хилом. – «Но нельзя ему позволять чувствовать себя незащищённым». Джош морщится от этих слов. Он и сам прекрасно справляется. У него самого всё получается. Он учится жить со своей болью и не желает от неё избавляться, потому что именно ноющее под рёбрами чувство вины позволяет ему чувствовать себя живым. Но он делает всё, чтобы не вызывать беспокойства в своих родителях. Он очень хороший сын и прекрасно знает, как им сейчас нелегко.
Слово «нельзя» становится день ото дня всё жирнее, и однажды его заключает в кольцо след от красного маркера. Собравшись с мыслями, Джош пишет в блокноте список всех нельзя, чтобы ничего не забыть. Нельзя забывать улыбаться – пожалуй, самый главный пункт. Нельзя позволить маме с папой что-то заподозрить. Нельзя упоминать о Бет и Ханне за столом. И во время праздников тоже нельзя. Нельзя слишком громко кричать по ночам и выходить из комнаты, если чувствуешь себя недостаточно очнувшимся после очередного счастливого лживого сна. Нельзя забывать отвечать друзьям в мессенджерах и сбрасывать их звонки. Нельзя им жаловаться. Отказывать в приглашениях о прогулках тоже нельзя, как бы ни хотелось побыть наедине с самим собой. Нельзя прогуливать колледж. Нельзя думать о смерти так часто. Нельзя просить о помощи. Просто нельзя. Всё хорошо. Для всех всё хорошо. Джош накрывает себя стеклянным колпаком, магазинной витриной, сквозь толщу которой он будет улыбаться друзьям безжизненным пластмассовым манекеном. Так будет легче. Так всем будет легче.
Потому что нельзя позволить кому-то отнять у тебя последнее, с чем ты сможешь разделять дальнейшую жизнь.
Нельзя позволить себе забыть о том, что ты совершил. Что они сделали.
Проходит полгода, но Джош так и не может простить своим друзьям того злосчастного розыгрыша.
Однажды он под предлогом «захватить кое-что» идёт в комнату Ханны, тайком вынося оттуда её планшет и старую не ношенную им футболку из питомника хаски, в который все трое детей Вашингтонов ездили позапрошлой зимой. Чёрная, с принтом из некачественной краски, пахнущая резиной и одним из саше, что так любила раскладывать по шкафам его сестра, эту футболку Джош в своё время назвал «стрёмной». Он не стал её носить тогда, но теперь он с ней неразлучен. Ненавистная вещь становится фетишем, а позже – единственным снотворным средством, ведь когда Джош в этой нелепой тряпке с выцветшими от частого стирания собачками, он чувствует себя куда защищённее, чем обычно. А ещё он любит играть на детском пианино, когда в квартире нет никого, кроме него и его личных призраков с лицами и голосами его сестёр. Он не чувствует к себе жалости или отвращения. Он давным-давно сказал себе, что это нормально, и перспектива скорейшего умиротворения заставляет его бездумно нажимать на разноцветные клавиши, почти не обращая внимания на рисованных котиков и попугайчиков. После нескольких сеансов подобной терапии Джош начинает понимать, за что так любят эту игрушку малые дети. За что её так любила Ханна. Ведь, несмотря на свой возраст, она всё ещё оставалась ребёнком. Наивным и добрым.
Обычно, едва заслышав чьи-то шаги за дверью, Джош сразу прячет планшет под подушку, наскоро включает на ноуте какой-нибудь рандомный ужастик и, если кто-то из родителей зайдёт в комнату, чтобы спросить, что это за звуки, он в ответ лишь пожмёт плечами и скажет что-то вроде «да так, тут в фильме играло, наверное». Подобное звучит фальшиво, неубедительно. Поэтому сегодня Джош говорит себе: «нельзя врать», и не собирается прекращать своего занятия, даже если его за ним «застукает» отец или мать. Даже если узнают, чей этот планшет. Даже если на него обрушится очередная порция никому не нужных «нельзя». Джош уже почти вслепую перебирает разноцветные клавиши, слыша, как по комнате вприпрыжку разносится узнаваемый, но искажённый мотив «London bridge is falling down». И ему даже почти весело, когда он представляет себе глаза взрослого, заставшего его за таким несолидным для двадцатилетнего парня занятием. Он закрывает глаза и продолжает наигрывать дурацкую песенку даже тогда, когда сквозь дребезжащие ноты слышит звук открывающейся двери. Ему всё равно. Когда-то должен был наступить переломный момент, когда ему надоест притворяться.
Ведь его собственный лондонский мост давно рухнул, похоронив под собой все надежды на то, что он однажды оправится.

+2

3

Как будто надо почти умереть, чтобы тебя полюбили.
Как будто надо зависнуть на самом краю, чтобы тебя спасли.
(с) Чак Паланик.

Ты должна. Вечное "должна", потому что иначе уже не можешь, не знаешь, как. Моралистка. Всегда делай так, как правильно, как должно быть. Ты должна быть сильной, Сэм, должна отпустить их и жить дальше, подружиться с кем-нибудь, влюбиться, думать о своем счастье и благополучии, думать о будущем, ты должна перестать возвращаться в прошлое, потому что прошлого не вернуть и не исправить. Так говорят все вокруг, взрослые ведь лучше знают, что правильно, а что ненормально, несмотря на то, что тебе уже без малого девятнадцать и вполне себе самостоятельна. Со стороны виднее, конечно, но никто не заглянет в душу, никто даже близко к ней подберется и сдастся при первой же преграде, потому что всем наплевать на проблемы других, всем страшно сталкиваться с серьезными психологическими проблемами других. Каждый считает себя страдальцем и каждый лелеет собственные болячки, но как только замечают что-то более серьезное у собеседника, то стараются этих тем впредь избегать. Но психологические защиты слишком сильные, неконтролируемые, непредсказуемые и спонтанные, а порой даже агрессивные. Подпустить к своему миру слишком трудно, научиться доверять кому-то заново - тем более. Вместе с Ханной погибла часть моей души. После исчезновения близняшек я разучилась радоваться жизни. Улыбка, никогда не сходившая с моего лица, сейчас напоминала оскал или выдавленную через силу усмешку. Кому я доверяла настолько сильно, как Ханне, и кто был похож на меня также, как была похожа Бет? Я задавала себе этот вопрос и не находила ответа. Не нахожу его и сейчас.
Все видят то, что хотят видеть. Саманта должна быть веселой, оптимистичной, заботливой, активной и деятельной. Никто не знает Саманту, которая закрывается от внешнего мира и почти не выходит на связь. Это вызывает беспокойство, это вызывает волнение, а там недалеко и до попытки сводить так неожиданно изменившуюся дочь_подругу_коллегу к психологу. Но ведь Саманта так ненавидит тех, кто хочет влезть в ее голову без разрешения, поэтому она должна играть привычную для окружающих роль. Так, будто бы справилась, будто бы переболело. Положенное на скорбь и депрессию от утраты близких друзей время уже прошло, и все это слишком затянулось. Сорок дней, плюс потерянная неделя в ожидании хоть какой-то информации о пропавших - стандартный траур для всех, а после души умерших должны обрести покой, а живые должны перестать их беспокоить и тревожить. Два месяца или даже три еще можно понять, хотя и с трудом, но за это время любой научился бы жить заново, дружить, заводить знакомства и продолжать быть тем, кем всегда был, не проявляя никакой девиации.
Вот поэтому я привычно провожу на работе положенные часы, делая людям кофе и выпекая булочки, а затем возвращаюсь в привычный мир своего дома, своей комнаты, которая стала крепостью от любого внешнего влияния. Вот уже пятый месяц под предлогом усталости и головной боли я закрываюсь в этих четырех стенах, накрываюсь с головой одеялом, оставляя дырочку для поступления воздуха, и бездумно всматриваюсь в планшет, листая обновления, играя в игры или читая книги, но обязательно пролистав фотографии счастливой троицы, неожиданно сократившейся до одного-единственного участника данной группы. Спустя какое-то время под одеялом становится жарко, и я выбираюсь из импровизированного шалаша, которые мы с Ханной так любили строить в детстве, и вот тогда реальность накрывает с головой. В детстве нам казалось, что нет ничего безопаснее этого маленького домика, в котором может уместиться несколько человек. Несколько своих людей, которые знают код доступа в этот воображаемый, уединенный мир. Всего три человека, не считая меня, и все - дети супругов Вашингтон. Старшего почти не было видно в нашей компании, на то он и был старшим - с собственными интересами, друзьями, шуточками, которые мы с близняшками не понимали и от которых иногда смущались, но иногда мы радушно принимали его в свой замок, в это уютное маленькое королевство, где царила гармония, понимание и искренность. С возрастом домики из одеял превратились в палатки во дворе дома, а затем и вовсе в ночевки на природе, в особенности, в выходные на ранчо, где можно было вдали от цивилизации встретить закат и рассвет, заночевать в палатках и поджарить зефир на костре, искупаться в озере и даже повозиться с лошадьми. Это было поистине счастливое время, и никогда и ни с кем я больше не испытывала счастья, подобного этому. Никто не понимал меня так, как Ханна, никто не понимал друг друга, как мы. Я никогда не претендовала на место Бет, безусловно, ведь они были близнецами и имели связь куда более прочную, чем дружескую, но меня никогда это не беспокоило. Они обе были моими сестрами, пускай и не по крови, но по жизни.
Переходный возраст - период, когда родители думают, что ты достаточно взрослый, чтобы справляться со своими проблемами, и период, когда родительская поддержка нужна больше всего. Мы встретили друг друга именно в тот период и стали не просто поддержкой и опорой друг друга, но и крепкой семьей. Кто говорил, что женской дружбы не бывает, тот просто не видел нашего тандема. И это было прекрасное время. Мы взрослели, меняли интересы и взгляды на жизнь, но принимали друг друга любыми. Мы втроем ведь действительно были очень разными, даже близняшки - они были непохожи, и это сразу выделялось. Одинаковая внешность, но неповторимый стиль, поведение и манеры каждой из сестер - уверенность и легкость одной и робость с наивностью второй. Мы постоянно общались в школе, переписывались по Интернету и созванивались по телефону, обсуждая новости и очередную вышедшую серию "Сплетницы". Я могла доверить им абсолютно все и знать, что это будет только между нами. Большего мне было и не нужно. Никому из нас. Но сейчас... Сейчас я, кажется, нуждаюсь в этом больше, чем когда-либо, потому что Солнце все также восходит и заходит, время продолжает идти, события - меняться, и все это там, за дверьми этой комнаты, которую я вынуждена покидать больше, чем пять раз за день.
Я выхожу из комнаты и оказываюсь в реальности, которая накрывает с головой океанической волной, говорю с друзьями, хожу на свидания, улыбаюсь и даже смеюсь. Делаю все, чтобы никто не заметил, что под ребрами у меня дыра размером с душу. Что каждый раз, когда я возвращаюсь домой после очередного прожитого дня, мне хочется рассказать кому-то все, что я видела, все, что произошло, каждую деталь, каждую мелочь. Я помню абсолютно все, потому что знаю, что никто меня не выслушает, потому что Ханна меня не выслушает, а потому мозг специально сосредотачивается на том, что может причинить боль сильнее, чем лезвие ножа под ребрами. Вокруг кипит жизнь, ломаются судьбы и разбиваются сердца, рождаются дети и совершаются героические подвиги во имя дружбы и любви. Жизнь не стоит на месте. И еще какой-то парень каждый день приходит в "Старбакс" и представляется разными именами, начиная от сказочных, заканчивая именами знаменитостей, а милая старушка заказывает черничные кексы и оставляет чаевые с конфетой-барбариской - и все это так хочется рассказать, просто так, потому что впечатления очень яркие и позитивные, хочется передать их близким людям. И даже когда плохо, тогда тоже хочется [особенно остро хочется] поделиться переживаниями и получить поддержку, но вокруг только серые лица и голубые обои комнаты, только холодное одиночество, пробирающие до костей и глухие рыдания в подушку, когда накапливается слишком много. Сообщения о том, что я скучаю. Сообщения в социальные сети, просто огромных размеров, хотя я никогда не страдала графоманией и тягой к писательству. Я писала Ханне, иногда писала Бет, и это уже напоминало дурдом, потому что писать в социальную сеть покойникам - это еще хуже, чем проводить на их могилах целые дни. Но все требуют от меня быть нормальной, прежней, а прежняя я всегда делилась с лучшей подругой всем сокровенным и не очень. Но на самом деле я не знаю, как быть прежней, как снова стать собой. Я просто не знаю. Я действую по наитию, каждый раз вспоминая, как улыбаться и как шутить, но с каждым разом юмор становится все тоньше и тоньше, пока не превращается в иронию, а улыбка в ухмылку, скрывающую истинные чувства, чувства, которых я теперь стесняюсь. Это вошло в привычку, но для окружающих по-прежнему ничего не изменилось, ведь никто не замечал, не хотел замечать, какая на самом деле Саманта Коннор. Все, кроме...
Нет. Это должно прекратиться. Уже ведь снилась Бет, просившая перестать плакать по ней, уже ведь просыпалась в холодном поту и ледяном страхе от реалистичности происходящего в голове. Это всего лишь сны, воспаленный мозг и больное воображение - слишком давила на собственную рану и подталкивала к краю бездны. Я по-прежнему вспоминаю ту ночь. Момент, когда я узнала, что "друзья" планируют сделать, когда не смогла отговорить и молча, никому не сообщив, побежала на второй этаж, как закричала "Ханна!", что было мочи, как руки задрожали от эха и слишком громкой тишины в ответ. Когда стало слишком поздно, когда обнаружила Ханну лишь тогда, когда все смеялись в комнате. Я каждый раз вспоминаю, как остановила Майка, пожалуй, слишком сильно и отчаянно ударив ладонью в грудь, говоря, что он - последний, кого бы Ханна хотела видеть. Может быть, не стоило останавливать. Может быть, он успел бы, извинился за свою жестокую шутку, а влюбленная Ханна простила бы и вернулась в дом, но нет же - так была слишком зла на этого придурка. Или просто разозлилась, что не сумела решить проблему в одиночку и предупредить вовремя? Нет, нет, я не хочу об этом даже думать. Этого просто не могло быть, только не со мной. Я не могла позволить эгоизму взять верх в такой неподходящий момент, когда еще пару минут назад кричала в попытках остановить лучшую подругу.
В конце концов, я же не виновата. Я хотя бы пыталась что-то делать, и это лучше, чем бездействовать. Наверное, лучше знать, что ты предприняла попытку сделать хоть что-то, чтобы предотвратить катастрофу, чем осознавать, что все это время ты был где-то в другом месте этого дома или... в отключке. И здесь-то меня накрывает с еще большей силой, выбивая воздух из легких и почву из-под ног. Я пыталась что-то сделать и потеряла подруг, а у кого-то все прошло под его носом, но кто обо всем узнал лишь под утро, потеряв родственниц. Да ты эгоистка, Сэм. Как дело дошло до самобичевания, так неожиданно все остальные стали не важны. Проблемы других людей стали не важны, потому что терзать себя собственными мыслями и депрессиями легче, чем пережить боль другого. Его поведение казалось нормальным, потому что должного интереса к его душе никогда не проявляла. Совсем как окружающие к тебе, Сэмми. И только Ханна и Бет проявляли...
"Я в порядке", "Нет, сегодня я у психиатра", "Ок, встретимся завтра", "Нормально, а ты?". Я листаю входящие от него, все до единой похожие по содержанию, а затем свои исходящие такого же содержания остальным друзьям, и неосознанно провожу параллели, сдерживая слезы. Господи, Сэм, ты ведь даже не подумала, что кому-то может быть также хреново, а то и еще хуже. Где-то в городе живет человек, который зеркально отражает тебя и твои состояния, а ты все еще сидишь на полу своей комнаты, хотя должна быть рядом.
Должна быть с Джошем.
И впервые за долгое время это "должна" не доставляет дискомфорта и омерзения, впервые за четыре месяца это слово возвращает меня к той Саманте, которой я всегда была. Той Саманте, которая держала за руку сломленных духом людей и разговаривала до рассвета о сердечных переживаниях Ханны, которая была рядом и все понимала. Потому что каждому нужен тот, кто его выслушает. Джош может захлопнуть передо мной дверь, порицать меня - это будет вполне заслуженно. Но если я не попытаюсь, будет еще больнее.
Миссис Вашингтон застывает на пороге дома, глядя на меня, запыхавшуюся и раскрасневшуюся, и я замечаю, как она постарела за эти четыре месяца. Она обнимает меня, и я чувствую, как в груди разливается тепло. Мама Ханны, Бет и Джоша. Я спрашиваю, как себя чувствует Джош и можно ли к нему, и она указывает на второй этаж, тепло улыбаясь. Как же я рада ее видеть. И мы обязательно поговорим, но не сейчас. Я взбегаю по ступеням как-то слишком нетерпеливо и нервозно, но последние три ступени даются с огромным трудом. Я замираю в нерешительности и прислушиваюсь. Из комнаты Джошуа доносятся звуки пианино, и укол совести пронзает сердце. Ну же, не будь трусихой. Шаг вперед, еще один, еще. Ручка двери опускается вниз до щелчка, и я толкаю дверь вперед, замирая на пороге. Джош, играющий на детском пианино, в кофте с собачками, невозмутимо продолжает свою игру, будто не хочет скрывать своего состояния. Вот только он не знает, что это я, а не кто-то из взрослых, но почему-то мне кажется, что это намного лучше. Я молча прохожу в комнату, прикрывая дверь, и начинаю подпевать мелодии, не зная, как начать разговор:
-London Bridge is broken down,
Falling down, falling down...
- я замолкаю на второй строчке, ощущая удивление Джоша. Этого достаточно для привлечения внимания. На моем лице читаются все эмоции сразу - радость от встречи, грусть, сочувствие и боль, и когда мы встречаемся взглядами, я вижу в его взгляде отражение своего. Пожимаю плечами, слабо, но тепло улыбаясь, и говорю что-то совершенно простое и глупое: -Ты, наверное, не меня ожидал увидеть, но... Это всего лишь я. Привет. - Мне начинает казаться, что если я на этом закончу разговор, то сгорю от стыда и буду вечно себя корить, поэтому делаю вдох и присаживаюсь рядом, устремляя на него взгляд.
-Прости меня, Джош. Нужно было прийти раньше, я знаю, но... Это было так больно. Если не хочешь - не отвечай, но мне действительно важно знать: ты в порядке? - и на этот раз я хочу услышать честный ответ, а не три слова смс-сообщением.

Отредактировано Samantha Connor (2015-10-27 04:18:20)

+2

4

- Привет, Сэм.
Сэм – хорошая девочка. Так говорит о ней мама Джоша, когда Бет и Ханна впервые приводят свою новую подругу в дом Вашингтонов. Джош соглашается с матерью. Сэм – хорошая. Похожа на чуть повзрослевших добродетельных ангелов со старомодных рождественских открыток, которые так любила коллекционировать Бет. У неё в ящике всегда имелась стопка-другая печатных картинок без адресатов, и среди любимых всегда можно было отыскать парочку с изображением тех самых небожителей с просторных сорочках. У Сэм такие же светлые волосы, зелёные глаза и манера аккуратно и просто, но здорово одеваться. Если послушать то, как восторженно отзываются о своей лучшей подруге Ханна и Бет, то можно решить для себя, что Саманта в самом деле является небожительницей. Сэм хорошая, потому что она любит животных, читает необычные книжки и всегда готова протянуть руку помощи или вступиться за слабого. Сэм хорошая, потому что так говорят сёстры Вашингтон, им с ней комфортно и спокойно, им втроём весело и интересно – им обеим нравится Сэм. Поэтому Сэм нравится и Джошу тоже. Со временем Саманта взрослеет, и к критерию «хорошая» добавляется ещё и «хорошенькая». На фоне остальных девушек, которых привык видеть Джош, она выделялась несмотря даже на то, что не одевалась так дорого, как Эмили, или не выглядела моделью с обложки, как Джесс. «Хорошенькая» становится для него «красивой», но он вовсе не тот человек, который подпустит к себе кого-то так близко, что потом не будет возможности расстаться с ним. У Джоша никого не было ближе сестёр, втроём они составляли единое неразделимое целое, которое он так ревностно охранял всё это время. Которым он не хотел бы ни с кем делиться. Никогда, ни за что, а теперь – тем более, ведь воспоминания о счастливом прошлом это всё, что у него осталось своего. Раньше Сэм приходила в этот дом, чтобы повеселиться с его сёстрами, но теперь она зачем-то стоит на пороге его комнаты. Ему хочется спросить, в чём дело и не ошиблась ли она дверью, но он вовремя проглатывает совсем невежливые слова, продолжая удивлённо глядеть на подругу. Джош не замечает, что для себя самого он успел стать призраком, хотя он всё ещё жив, и кому-то, быть может, даже мозолит глаза этим фактом. Его не покидает надежда на то, что о нём наконец-то забыли и теперь оставят в покое. Вряд ли оставят. Кому-то просто необходимо вовремя появиться и всё исправить. Или испортить? Сэм очень волнуется, а Джош, вспомнив своё главное правило о том, что нельзя забывать улыбаться, растягивает губы в максимально дружелюбной улыбке. Притворяться нормальным перед подругой куда сложнее, чем перед психиатром, но Джош должен справляться.
- Ты фальшивишь, - он цепляется за единственное, что успел разобрать из усталой речи Саманты, в привычной для всей их компании манере комментируя происходящее. – Но попадать по нотам иногда бывает сложнее, чем по волейбольному мячу.
Саманта выглядит не очень здорово, и в её внешнем виде: в меру растрёпанных волосах, первой «подручной» одежде, замазанными синяками на нижних веках и общим нежелании привлекать к себе внимания, - Джош видит себя. Такого же осунувшегося, уставшего, отчаявшегося. Джош не виделся с Самантой, - как и не виделся почти ни с кем остальным из компании, кроме, конечно же, Криса, - с момента их отъезда из Блеквуд Пайнс, и поэтому он делает для себя вывод, что на фотографии в социальной сети Сэм выглядит лучше, чем сейчас вживую. Быть может, дело в том, что на том фото она улыбается? Джошу становится стыдно за подобные мысли, но вместо него вслух извинения произносит Саманта, говорит, что ей следовало бы появиться гораздо раньше, но он с ней не согласен. Если бы «раньше» и случилось в их жизнях, он не пожелал бы никого видеть вообще. Хорошим показателем бесполезности этой затеи служит то, как Джош полтора месяца избегал общения с Крисом тет-а-тет. Он просто не хотел его видеть, но не потому, что считал его в чём-то виновным, а потому, что не хотел показываться ему на глаза таким разбитым, выдохшимся, бесполезным в их общих затеях, не понимающим их общие дурацкие шуточки. Джош боялся разочаровать его своим состоянием. По правде говоря, этого он боится и до сих пор. Ещё одно правило: нельзя позволять жаловаться кому бы то ни было на то, что тебе плохо.  Потому что плохо не только тебе одному.
- Я в порядке, - Джош откладывает планшет в сторону и  мягко обнимает Саманту за плечи, надеясь, что этот жест компенсирует всё: начиная с неправдоподобной улыбки и заканчивая достаточно холодным приветствием. От Сэм всегда пахло чем-то необычно уютным, что снова шло вразрез с запоминающимися, но слишком броскими запахами духов его одноклассниц, и для Джоша этот сладковатый запах становится чем-то вроде кратковременного билета в счастливое прошлое. Когда они втроём с сёстрами провожали Сэм до такси, если та засиживалась у Вашингтонов слишком долго, и на прощание она пыталась разом обнять всех троих: Ханну, Бет, Джоша. Непроизвольно он сжимает руки крепче и уже не хочет её от себя отпускать. – Всё нормально. Я очень рад тебя видеть, Сэм.
Нет, ничего не нормально. Ни у него, ни у Сэм. Наверняка и у всех остальных «не нормально», но нужда заставляет это скрывать друг от друга, а Джоша – думать, что всё действительно так, подравнивать всех под себя, при этом прекрасно осознавая, что так не бывает. Что люди все разные, и если кому-то действительно тяжко без Ханны и Бет, то это только ему самому и Саманте. Потому что Сэм хорошая. Это он помнит.
- Эй… Всё действительно в полном порядке, - Джош врёт, хоть и сам по себе ненавидит любое проявление лжи. Но сейчас он по другому просто не может и вынужден оправдывать себя тем, что это будет обман во благо. Наверняка Саманте было бы жалко смотреть на него, если бы он не пытался изображать в меру жизнерадостного подростка, а светил перед ней кислой похоронной миной и отвечал на все вопросы нехотя и с интонацией погребального колокола. Это была бы не поддержка. Это было бы хуже, чем обманывать друзей только ради того, чтобы они хотя бы немного почувствовали себя лучше, успокоились, сами сделали вид, что всё хорошо. Сомнительная жертва, всё-таки. Но Джош сам по себе довольно сложная и сомнительная личность. – Док говорит, что я иду на поправку. Так что… Я жив, сижу здесь с тобой, и ты можешь поцеловать меня, чтобы убедиться в том, что я настоящий.
Его замечание совсем не смешное, но Джош усмехается по большей части сам над собой, и в этой ухмылке доктор Хилл наверняка бы заметил плохо скрываемую злую иронию. Но Джош достаточно умён,  чтобы скрывать своё истинное состояние он мозгоправов, потому что его чувства принадлежат только ему. Нельзя позволять отбирать у себя ещё что-то, когда самое дорогое и так было украдено жизнью. Из-за запретов здоровее не станешь, но… Это может хоть как-то позволить удержаться на поверхности жизни, чтобы хотя бы пока что не идти камнем ко дну.
- Ты выглядишь очень усталой.
Его действительно волнует состояние Сэм многим больше, чем собственная подавленность. Потому что он успел порядком устать от депрессии, и в данный момент он может позволить себе заботу о ком-то ещё помимо своих внутренних демонов. Кратковременная и малоэффективная терапия – в конечном счёте, он снова останется в одиночестве, достаточно будет Саманте уйти. Поэтому, чтобы ему не стало вдруг хуже, Сэм должна уйти прямо сейчас, или задержаться в этом доме надолго. «Надолго» для Джоша всегда синонимируется с «навсегда». Этого, конечно, ни он, ни Саманта себе позволить не могут. Но выгнать её он тоже не может, потому что прекрасно знает, что такой поступок сделает её «больно» ещё больнее.
- Может быть, я могу тебе чем-то помочь?
Джош почти никогда не бывает серьёзен. Он один из тех людей, что может на похоронам пройтись колесом во время погребения, и в этом, конечно же, заслуга его лучшего друга. Им обоим нравится идиотский юмор, граничащий с цинизмом и какими-то инсайдерскими закидонами, понятными только им двоим. Но с недавних пор Джошу не хочется стоять на голове или беспрестанно служить генератором жизненной энергии, потому что он успел всю её исчерпать на себя самого. Про него можно сказать, что он выгорел. И теперь он может только пытаться сослужить последнюю службу в помощи таким же рискующим или оставаться в стороне и наблюдать за тем, как они выгорают. Забавная злая бинарность. Да-нет. Направо-налево. Ноль-единица. Но самое поганое в том, что у него просто нет выбора, и он делает то, что должен и не делает того, что нельзя.
Со стороны это кажется очень простым, но Джоша от этого рвёт на куски, стоит ему начать разбираться в собственных сделанных выборах. Потому что это совсем не просто. Это очень непросто, это неподъёмно и тяжко. Но Джош улыбается.
Чёртовы правила.

+2

5

Тот, кто сказал, что время лечит все раны, солгал. Время помогает только пережить удары судьбы, а потом научиться жить с этими ранами. Но все равно каждое утро, стоит открыть глаза, и каждую ночь, перед сном, ощущаешь потерю, которая не оставляет тебя, прочно укоренившись в сердце. От этого можно убегать, но невозможно убежать, как бы сильно не хотелось от этого избавиться. Ничто не забывается навечно. Не полностью. Какая-то часть боли продолжает преследовать, порой обгоняя каждый твой шаг, а в конечно счете останавливаешься и понимаешь, что больше бежать не хочется. Встречаешь боль, как равного соперника, и смиренно принимаешь ее – а там, глядишь, отпустит. Вот только прежним всё равно не будешь, с потерей близкого умирает част души, которую можно только заполнить кем-то новым, стоит лишь отвлечься. Но это так чертовски сложно. Лелеять утрату, в конечном счете, гораздо проще, чем бороться за счастье - это можно было сказать как о Джоше, так и обо мне. Мы оба опустили руки и перестали бороться, надеясь на какое-то чудесное решение проблем. А может вообще не надеялись. Все четыре месяца я провела в состоянии, будто бы и не жила вовсе - я не вспомню, что ела на завтрак, я даже не помню, что я напялила на себя, чтобы дойти до этого особняка. Помню, что не очень-то заморачивалась, хотя и нанесла совсем немного макияжа. Все же, Джош хоть и был моим другом, но выглядеть плохо перед ним мне совсем не хотелось.
Холодное приветствие, толика удивления. Эмоции будто бы совсем отсутствуют. Войди в эту комнату хоть Президент, хоть миссис Вашингтон, хоть кто  угодно — не будет иной реакции. Безразличие. Показное или реальное — я не знаю, но тем не менее, играет он вполне неплохо. Гораздо лучше, чем я.
И можно было бы поверить в искренность этих чувств, сказать, что, пожалуй, можно зайти позже, если парень хочет побыть один, но его улыбка... Не отталкивает, нет. Внушает непонятное беспокойство, граничащее со страхом, а я не могу понять, почему испытываю именно эти чувства, глядя на него, и что же в этой улыбке такого жуткого. Спустя секунду я перевожу взгляд с его губ, заглядывая в глаза, и, кажется, понимаю, почему. Глаза Джошуа - пустые и холодные, немного безумные, было в них что-то звериное, на самом дне этих серо-голубых глаз, тщательно скрываемое за наигранным радушием. Это не задевает меня, но беспокоит. Совсем немного и почти незаметно, потому что я все еще сдержанно улыбаюсь, рассчитывая свои дальнейшие действия. Я бы и не обратила внимание на перемены в его потухшем от горя взгляде, не улыбнись он так опасно. Но, может, мне просто показалось... Лишние опасения. Это же Джош, он не способен причинить вред друзьям и стать для них опасным, так что и опасаться нечего.
В волейболе, как и в жизни, все решает случай, -хочу отозваться я, принимая инициативу Джоша поговорить на эту тему, хотя она и ведет в тупик. Первый разговор за столько времени не может просто начаться с обсуждения спортивной игры — это слишком неестественно и отчужденно. Благо, Джошуа быстро это понимает и не пропускает извинения мимо ушей, и я вижу это в его мимике, которая, хоть и не такая живая, как раньше, но всё же претерпевает изменения в реакции на услышанное. Он откладывает планшет и обнимает меня, и я в тот же миг забываю и о неловкой завязке разговора, и о проскользнувшем холодке в интонациях, понимая, что  объятья передают действительно многое. Я обнимаю его за плечи, интуитивно прижимаясь, когда он сжимает руки крепче. Говорит, что все в порядке, но это вызывает беспокойство и, самую малость, недоверие. У меня подруги умерли, а я отказываюсь от завтрака, потому что и куска в горло не лезет, а у него — сестры. И мне представить страшно, что испытывает Джош в свое свободное от дел время, когда закрывает дверь своей комнаты и начинает возвращаться мыслями в ту роковую ночь или винить себя в смерти сестер. Потому что, так или иначе, все из той компании до сих пор считают виноватыми себя, вот только переносит это кто-то легко, а кто-то тяжко. Хотелось бы улыбнуться, забыть о всех печалях, и просто на денек почувствовать себя счастливой, как раньше. Мне кажется, Вашингтону хотелось того же, хотя он никогда бы в этом не признался. Всегда держит все в себе, не подпускает к своей душе никого, боясь потерять всех близких, как потерял сестер.
Я беззвучно смеюсь над его словами о поцелуе, вздрагивая одними плечами и улыбаясь. Почему-то это кажется таким милым и шутливым, как раз в стиле прежнего Джоша с его пошловатыми, но забавными шутками, хотя за улыбкой я скрываю тот факт, что не отказалась бы поцеловать его, скажи он об этом более серьезно.
-Может и поцелую, если докажешь, что настоящий. Погуляй со мной, - прямолинейно заявляю я, по-доброму улыбаясь Джошу. Ответ, тоже данный будто бы в шутку, но, кажется, мы оба просто не в состоянии шутить, не имея ввиду долю правды. Черный юмор - максимум, потому что после всего, что пережили, оставаться оптимистом действительно трудно. Оптимисты так не страдают, поэтому таковыми и остаются. Но в данный момент нас с трудом-то можно назвать даже реалистами. Мой ответ заставляет меня смутиться и самую малость - пожалеть о сказанном. Выгляжу глупо? Скорее всего. Мне никогда не шло выглядеть глупо и дурачиться, потому что этого я просто не умела, а сейчас просто спалилась перед мальчиком, который когда-то нравился, что, возможно, нравится до сих пор. Я стремлюсь перевести тему, пока не возникла неловкая пауза, особенно, после заботливых вопросов Джоша. Впрочем, помочь он мне действительно мог, и не чем-то, а простым человеческим присутствием и вниманием. Мне просто нужен хоть какой-то Вашингтон рядом, потому что без них мне очень плохо. Они - моя вторая семья вот уже много лет. И близнецы, и их старший брат, я ведь не доверяла никому больше, чем им, хотя Джош и не всегда тусовался с нами. Но я интуитивно чувствовала, что могу и хочу доверять ему, я чувствовала это в мимолетных улыбках и стеснительных приветствиях в детстве, в том, как он обнимал меня перед тем, как посадить в такси - как все мы обнимались втроем, но коснуться носом щеки Джошуа стало для меня каким-то ритуалом. -Я бы хотела прогуляться, развеяться... с тобой. Не думаю, что ты можешь мне чем-то помочь, просто побудь рядом. Мне очень грустно и одиноко, и, кажется, ты единственный, кто может понять меня. - Ну вот, сказала, и... правда, с души будто камешек свалился, не большой, но один из тех, что образовывали стену вокруг сердца и удерживали от постороннего вмешательства туда, куда небезопасно было пускать из целей собственного спокойствия. Я думаю, что хотела бы узнать Джоша получше, как знала Ханну и Бет, но это желание было действительно трудным для исполнения. Может, я могла бы помочь ему справиться с утратой, а может, он не захотел бы идти на контакт, и в этом я не стала бы его осуждать, но, как говорится - попытка не пытка. Можно попробовать начать бороться за право быть счастливыми.

+1


Вы здесь » a million voices » S.T.A.Y. » one step back two steps forward


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC